cauchemardesque

1880

Tue, 15 Dec 2009 21:59:39 GMT

...может быть, вы не поймете, что я вам скажу, потому что я говорю часто очень непонятно, но вы все-таки запомните и потом когда-нибудь согласитесь с моими словами. Знайте же, что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома. Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть, самое лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасен человек на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспоминание при нас останется в нашем сердце, то и то может послужить когда-нибудь нам во спасение. Может быть, мы станем даже злыми потом, даже пред дурным поступком устоять будем не в силах, над слезами человеческими будем смеяться и над <...> людьми, <...> и над этими людьми, может быть, злобно издеваться будем. А все-таки как ни будем мы злы, чего не дай Бог, но как вспомним про то, как <...> , то самый жестокий из нас человек и самый насмешливый, если мы такими сделаемся, все-таки не посмеет внутри себя посмеяться над тем, как он был добр и хорош в эту <...> минуту! Мало того, может быть, именно это воспоминание одно его от великого зла удержит, и он одумается и скажет: «Да, я был тогда добр, смел и честен». Пусть усмехнется про себя, это ничего, человек часто смеется над добрым и хорошим; это лишь от легкомыслия; но уверяю вас, господа, что как усмехнется, так тотчас же в сердце скажет: «Нет, это я дурно сделал, что усмехнулся, потому что над этим нельзя смеяться!»

1889

Thu, 19 Nov 2009 16:16:33 GMT

Животные сходятся только тогда, когда могут производить потомство, а поганый царь природы - всегда, только бы приятно. И мало того, возводит это обезьянье занятие в перл создания, в любовь. И во имя этой любви, то есть пакости, губит - что же? - половину рода человеческого. Из всех женщин, которые должны бы быть помощницами в движении человечества к истине и благу, он во имя своего
удовольствия делает не помощниц, но врагов. Посмотрите, что тормозит повсюду движение человечества вперед? Женщины. <...>

Виновата же была, разумеется, не она. Она была такая же, как и все, как
большинство. Воспитана она была, как того требует положение женщины в нашем обществе, и поэтому как и воспитываются все без исключения женщины обеспеченных классов и как они не могут не воспитываться. Толкуют о каком-то новом женском образовании. Всё пустые слова: <...> образование женщины будет всегда соответствовать взгляду на нее мужчины. <...>
А как скоро они считают это хорошим, то всегда найдутся люди, которые сильнее или хитрее других и сумеют это сделать. То же и с эмансипацией женщины. Рабство женщины ведь только в том, что люди желают и считают очень хорошим пользоваться ею как орудием наслаждения. Ну, и вот освобождают женщину, дают ей всякие права, равные мужчине, но продолжают смотреть на нее как на орудие наслаждения, так воспитывают ее и в детстве и общественным мнением. И вот
она все такая же приниженная, развращенная раба, и мужчина все такой же развращенный рабовладелец.
Гимназии и курсы не могут изменить этого. Изменить это может только перемена взгляда мужчин на женщин и женщин самих на себя. Переменится это только тогда, когда женщина будет считать высшим положением положение девственницы, а не так, как теперь, высшее состояние человека - стыдом, позором. Пока же этого нет, идеал всякой девушки, какое бы ни было ее образование, будет все-таки тот, чтобы привлечь к себе как можно больше мужчин, как можно больше самцов, с тем чтобы иметь возможность выбора.
А то, что одна побольше знает математики, а другая умеет играть на арфе,- это ничего не изменит. Женщина счастлива и достигает всего, чего она может желать, когда она обворожит мужчину.

1984

Fri, 18 Sep 2009 22:11:28 GMT

Истинная доброта человека во всей ее чистоте и свободе может проявиться лишь по отношению к тому, кто не обладает никакой силой. Подлинное нравственное испытание человечества, то наиглавнейшее испытание (спрятанное так глубоко, что ускользает от нашего взора) коренится в его отношении к тем, кто отдан ему во власть: к животным. И здесь человек терпит полный крах, настолько полный, что именно из него вытекают и все остальные.

1911

Tue, 21 Jul 2009 22:57:50 GMT

Вперемежку с любезными словами, с остроумными, поощрительными шутками Сократ поучал Федра тоске по совершенству и добродетели. Он толковал ему о горячей волне испуга, захлестывающей того, кто способен чувствовать, когда его взору открывается подобие вечной красоты; говорил о вожделениях дурного, лишенного благодати человека, который не может вообразить себе красоту, глядя на ее отображение, и не знает благоговейного чувства; еще говорил о священном страхе, нападающем на чистого сердцем при лицезрении богоподобного лица и совершенного тела, - о волнении, которое его охватывает до полной потери самообладания, он едва смеет поднять глаза и
преклоняет колени перед тем, кто одарен красотой и готов был бы приносить
ему жертвы как изваянию божества, если бы не боялся, что люди ославят его
безумцем. Ибо только красота, мой Федр, достойна любви и в то же время
зрима; она, запомни это, единственная форма духовного, которую мы можем
воспринять через чувства и благодаря чувству - стерпеть. Подумай, что
сталось бы с нами, если б все божественное, если бы разум, истина и
добродетель являлись нам в чувственном обличье? Разве мы не изошли бы, не
сгорели бы от любви, как некогда Семела перед Зевсом? Итак, красота - путь
чувственности к духу, - только путь, только средство, мой маленький
Федр... Любящий ближе к божеству, чем любимый, ибо из этих двоих только в нем живет бог.

***
Ибо красота, Федр, запомни это, только красота божественна и вместе с
тем зрима, а значит она путь чувственного, маленький Федр, путь художника
к духу. Но ведь ты не поверишь, мой милый, что тот, чей путь к духовному
идет через чувства, может когда-нибудь достигнуть мудрости и истинного
мужского достоинства. Или ты полагаешь (решение я предоставляю тебе), что
этот опасно-сладостный путь есть путь гибельный, грешный, который
неизбежно ведет в беспутье. Ибо ты должен знать, что мы, поэты, не можем
идти путем красоты, если Эрот не сопутствует нам, не становится дерзостно
нашим водителем. Пусть мы герои и храбрые воины, мы все равно подобны
женщинам, ибо страсть возвышает нас, а тоска наша должна оставаться
любовью, - в этом наша утеха и наш позор. Понял ты теперь, что мы, поэты,
не можем быть ни мудрыми, ни достойными? Что мы неизбежно идем к беспутью,
неизбежным и жалким образом предаемся авантюре чувств. Наш мастерский
стиль - ложь и шутовство, наша слава и почет, нам оказываемый, - вздор,
доверие, которым нас дарит толпа, - смешная нелепость, воспитание народа и
юношества через искусство - не в меру дерзкая, зловредная затея. Где уж
быть воспитателем, тому, кого с младых ногтей влечет к себе бездна. Мы
можем отрицать это влечение, можем добиться достоинства, но как ни
вертись, а бездна нас притягивает. Так мы отрекаемся от расчленяющего
познания, ибо познание, Федр, чуждо достоинства и чуждо суровости, оно
знает, ему все понятно, оно все прощает, не ведая о прочности и форме: оно
тянется к бездне, оно и есть бездна. Итак, мы решительно отметаем его и
отныне ищем только красоты, иными словами - простого, величественного,
новой суровости, вторичной непринужденности и формы. Но форма и
непринужденность, Федр, ведут к пьяному угару и вожделению и могут
толкнуть благородного на такое мерзостное осквернение чувства, которое
клянет его собственная суровость, они могут и должны привести его к
бездне. Нас, поэтов, говорю я тебе, ведут они к ней - потому что мы не
можем взлететь, а можем лишь сбиться с пути. Теперь я уйду, ты же, Федр,
останься здесь; и лишь когда я скроюсь из глаз, иди и ты.

1924

Wed, 15 Jul 2009 08:30:46 GMT

Принято считать, что при интересности и новизне содержания «время бежит», другими словами — такое содержание сокращает его, тогда как однообразие и пустота отяжеляют и задерживают его ход. Но это верно далеко не всегда. Пустота и однообразие, правда, могут растянуть мгновение или час или внести скуку, но большие, очень большие массы времени способны сокращать само время и пролетать с быстротой, сводящей его на нет. Наоборот, богатое и интересное содержание может сократить час и день и ускорить их, но такое содержание придает течению времени, взятому в крупных масштабах, широту, вес и значительность, и годы, богатые событиями, проходят гораздо медленнее, чем пустые, бедные, убогие; их как бы несет ветер, и они летят. То, что мы определяем словами «скука», «время тянется», — это скорее болезненная краткость времени в результате однообразия; большие периоды времени при непрерывном однообразии съеживаются до вызывающих смертный ужас малых размеров: если один день как все, то и все как один; а при полном однообразии самая долгая жизнь ощущалась бы как совсем короткая и пролетала бы незаметно. Привыкание есть погружение в сон или усталость нашего чувства времени, и если молодые годы живутся медленно, то позднее жизнь бежит все проворнее, все торопливее, и это ощущение основывается на привычке. Мы знаем, что необходимость привыкать к иным, новым содержаниям жизни является единственным средством, способным поддержать наши жизненные силы, освежить наше восприятие времени, добиться омоложения этого восприятия, его углубления и замедления; тем самым обновится и наше чувство жизни. Ту же цель преследуют перемены места и климата, поездки на взморье, в этом польза развлечений и новых событий. В первые дни пребывания на новом месте у времени юный, то есть мощный и широкий, ход, и это продолжается с неделю. Затем, по мере того как «сживаешься», наблюдается некоторое сокращение; тот, кто привязан к жизни, или, вернее, хотел бы привязаться к жизни, с ужасом замечает, что дни опять становятся все более легкими и начинают как бы «буксовать», а, скажем, последняя неделя из четырех проносится до жути быстро и незаметно. Правда, освежение чувства времени действует несколько дольше, и когда мы возвращаемся к привычному строю жизни, оно снова дает себя почувствовать; первые дни, проведенные дома хотя бы после путешествия, воспринимаются как что то новое, широко и молодо, но очень недолго: ибо с привычным распорядком жизни сживаешься опять быстрее, чем с его отменой, и когда восприятие времени притупилось — от старости или от слабости жизнеощущения, при котором оно никогда и не было развито, — это чувство времени опять очень скоро засыпает, и уже через сутки вам кажется, что вы никуда и не уезжали и ваше путешествие только приснилось вам.

1939

Thu, 04 Jun 2009 11:52:16 GMT

Я ничем не дорожил больше, в каком-то смысле я был спокоен. Но это было ужасное спокойствие, и виной тому было мое тело:
глаза мои видели, уши слышали, но это был не я; тело мое дрожало само по себе, я не узнавал его больше. Оно было уже не мое, а чье-то, и мне приходилось его ощупывать, чтобы узнать, чем оно стало. Временами я его все же ощущал: меня охватывало такое чувство, будто я куда-то соскальзываю, падаю, как пикирующий самолет, я чувствовал как бешено колотится мое сердце. Но это не успокаивало: все, что было
связано с жизнью моего тела, казалось мне каким-то липким,
мерзким, двусмысленным. Но в основном оно вело себя смирно, и я
ощущал только странную тяжесть, как будто к груди моей
прижалась какая-то странная гадина, мне казалось, что меня
обвивает гигантский червяк.

1856

Sun, 10 May 2009 18:28:49 GMT

Все слушали его с глубоким вниманием. Он говорил мастерски, увлекательно, не совсем ясно... но самая эта неясность придавала особенную прелесть его речам.
Обилие мыслей мешало ему выражаться определительно и точно. Образы сменялись образами; сравнения, то неожиданно смелые, то поразительно верные, возникали за сравнениями. Не самодовольной изысканностью опытного говоруна — вдохновением дышала его нетерпеливая импровизация. Он не искал слов: они сами послушно и свободно приходили к нему на уста, и каждое слово, казалось, так и лилось прямо из души, пылало всем жаром убеждения. Он владел едва ли не высшей тайной — музыкой красноречия. Он умел, ударяя по одним струнам сердец, заставлять смутно звенеть и дрожать все другие. Иной слушатель, пожалуй, и не понимал в точности, о чем шла речь; но грудь его высоко поднималась, какие-то завесы разверзались перед его глазами, что-то лучезарное загоралось впереди.
Все мысли его казались обращенными в будущее; это придавало им что-то стремительное и молодое... Стоя у окна, не глядя ни на кого в особенности, он говорил — и, вдохновенный общим сочувствием и вниманием, близостью молодых женщин, красотою ночи, увлеченный потоком собственных ощущений, он возвысился до красноречия, до поэзии. Самый звук его голоса, сосредоточенный и тихий, увеличивал обаяние; казалось, его устами говорило что-то высшее, для него самого неожиданное...

2004

Wed, 08 Apr 2009 19:21:46 GMT

Семь лет прошло без семьи, без мамы, и таких важных - от 12 до 19-ти, время подросткового возраста с его ужасными проблемами и вопросами, на которые так трудно найти ответ.
Мы обнялись и с минуту стояли молча. Эсфирь плакала, а мы с мамой - нет. Это было ужасно, в эту минуту я ощущала в себе, а, может быть и в маме? - фальшь! Как будто передо мной какая-то романтическая картинка из книги. Я была так далека от мамы, молодая жизнь брала свое, все мои интересы были сосредоточены в Москве, где я учусь в институте, там дружба, казавшаяся необыкновенной, там отчаянная, безнадежная, но яркая влюбленность, там увлекательная работа в семинаре по античной истории, осенью я буду выступать с докладом о тирании Писистрата в Афинах - я об этом докладе рассказываю маме и Эсфири и вижу, что они просто недоумевают, а мама осторожно спрашивает: "А это интересно кому-нибудь, кроме тебя?" Я чувствую, что все это, поглощающее меня целиком, им не интересно, восторги мои непонятны и не могут быть понятны. И, действительно, им, лагерницам, все это, вероятно, представлялось просто безумием - то, чем я живу, чем восхищаюсь. Тирания Писистрата... Но раз им все равно, не могу я говорить с ними о своих делах и своих чувствах! У меня свой отдельный, молодой, далекий, свободный мир, совсем не счастливый, но все-таки полный. А мой эгоизм, замешенный не только на молодости, но и на привычках, выработавшихся в жизни без семьи, не позволял понять, простить и дать бедной маме то, в чем она так нуждалась, - душевное тепло.

1936

Fri, 03 Apr 2009 18:20:04 GMT

Слушай беззвучие, слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, — тишиной. Там впереди твой вечный дом, который тебе дали в награду. Там венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Я знаю, вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь, какой свет в комнате, когда горят свечи. Ты будешь засыпать с улыбкой на губах. Сон укрепит тебя, ты станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь. Беречь твой сон буду я.

и казалось, что эти слова струятся так же, как струился и шептал оставленный позади ручей, и память, беспокойная, исколотая иглами память стала потухать. Кто-то отпускал на свободу его, как сам он только что отпустил им созданного героя. Этот герой ушел в бездну, ушел безвозвратно, прощенный в ночь на воскресенье…

1875

Sat, 28 Mar 2009 14:05:46 GMT

Чаще всего в смехе людей обнаруживается нечто пошлое, нечто как бы унижающее смеющегося, хотя сам смеющийся почти всегда ничего не знает о впечатлении, которое производит. Точно так же не знает, как и вообще все не знают, каково у них лицо, когда они спят. У кого-то лицо умное во сне, а у другого, даже и умного, во сне лицо становится очень глупым и потому смешным. я не знаю, отчего это происходит: я хочу только сказать, что смеющийся, как и спящий, большей частью ничего не знает про свое лицо. Чрезвычайное множество людей не умеют совсем смеяться. Впрочем, уметь тут нечего: это - дар, и его не выделаешь. Выделаешь разве лишь тем, что перевоспитаешь себя, разовьешь себя к лучшему и поборешь дурные инстинкты своего характера: тогда и смех такого человека, весьма вероятно, мог бы перемениться к лучшему. Смехом иной человек себя совсем выдает , и вы вдруг узнаёте всю его подноготную. Даже бесспорно умный смех бывает иногда отвратителен. Смех требует прежде всего искренности, а ГДЕ В ЛЮДЯХ ИСКРЕННОСТЬ? Смех требует беззлобия, а люди чаще всего смеются злобно. Искренний и беззлобный смех это - весёлость, а где в людях в наш век веселость и умеют ли люди веселиться? Весёлость человека - это самая выдающая черта, с ногами и руками. Иной характер долго не раскусите, а рассмеётся человек как-нибудь очень искренно, и весь характер как на ладони. Только с самым высшим и самым счастливым развитием человек умеет веселиться сообщительно, то есть неотразимо и добродушно. Я не про его умственное развитие говорю, а про характер, про целое человека. Итак: если хотите рассмотреть человека и узнать его ДУШУ, то вникайте не в то, как он молчит, или как он волнуется благороднейшими идеями, а вы смотрите лучше его, когда он смеется. Хорошо смеется – значит хороший человек. Примечайте притом оттенки: надо, например, чтобы смех ни в каком случае не показался вам глупым, как бы он весел и простодушен ни был. Чуть заметите малейшую черту глуповатости в смехе, значит, несомненно тот человек ограничен умом, хотя бы только и делал он, что сыпал идеями. Если не глуп его смех, но сам человек рассмеявшись, стал вдруг почему-то для вас смешным (не имеется в виду заразительный смех) -то знайте, что в этом человеке нет настоящего достоинства. или наконец, если смех покажется вам пошловатым, то и натура человека пошловата, и все благородное и возвышенное, это напускное, заимствованное, и что этот чел впоследствии непременно изменится к худшему. Эту длинную тираду о смехе я помещаю здесь с умыслом, ибо считаю её одним из серьезнейших выводов моих в жизни. И особенно рекомендую ее тем девушкам-невестам, которые уж и готовы выйти за избранного человека, но все еще приглядываются к нему с раздумьем и недоверчивостью и не решаются окончательно. Смех - это САМАЯ ВЕРНАЯ ПРОБА души. Взгляните на ребенка: одни дети умеют смеяться в совершенстве хорошо - оттого они и обольстительны, чисты и простодушны.

1975

Wed, 25 Mar 2009 20:55:05 GMT

Что, казалось бы, могло быть проще т о г о, ч т о у ж е б ы л о? Всякая наука озабочена движением впepeд, сооружением нового, созданием небывалого, и только то, чем занимался он, - история, - пересооружает старое, пересоздает былое. История представлялась ей бесконечно громадной очередью, в которой стояли в затылок друг к другу эпохи, гоcyдapствa, великие люди, короли, полководцы, революционеры, и задачей историка было нечто похожее на задачу милиционера, который в дни премьер приходит в кассу кинотеатра «Прогресс» и наблюдает за порядком, - следить за тем, чтобы эпохи и государства не путались и не менялись местами, чтобы великие люди не забегали вперед, не ссорились и не норовили получить билет в бессмертие без очереди ...
Однако он очень мучился на этой простой милицейской должности. И тут-то и заключалась тайна. Было недоступно ее уму. Почему нельзя посидеть усердно в архивах месяц, два, три, пять, сколько нужно, вытащить из гигантской о ч е р е д и все, что касается московской охранки накануне Февраля, и добросовестно это вытащенное обработать? Ведь не надо создавать невиданного.

Tue, 08 May 2007 21:59:42 GMT

http://www.liveinternet.ru/users/mclovingirl/profile